Желтая трясогузка

Весна раскрашивает пойменные берега и луга степных озер в два цвета: зеленый и желтый. Сперва, еще в апреле, пушистыми цыплячьими сережками наряжаются ивняки. Позже по остаткам разливов выставляет собственные пышные букеты водяной первоцвет калужница. Следом по зеленому ковру рассыпает солнечные блестки чистяк.

За ним, уже немного подняв собственные соцветия повыше, зацветают сурепка, крупка и лютик. И не только у воды господствуют два весенних цвета: на протяжении всех дорог тянутся по обеим обочинам желто-зеленые ленты одуванчиков.

Но какое количество бы ни было около цветочной желтизны, нельзя не подметить на лугу красивую желтогрудую птицу, которая то раскачивается, балансируя долгим хвостиком, на кончике прутика либо сухого травяного стебля, то семенит по подсыхающей тропке, то с возмущенным писком преследует летящего мимо луня. По голосу, по стилю полета, по манере бегать и качать хвостиком в ней угадывается близкая родственница белой трясогузки.

Но та прилетает, в то время, когда у речных берегов, обозначая русло, зазмеятся мутнеющие закраины, а желтая — в то время, когда уходит реки и полая вода возвращаются в берега. Ее местообитание — травяной простор, и она солидную часть судьбы проводит на ногах. Только в один раз, да и то при чрезвычайных событиях, довелось встретиться с ней на ветке большого дерева. И гнездо у нее на земле под прикрытием травы: одного страницы одуванчика либо подорожника достаточно, дабы надежно скрыть его от постороннего глаза.

К тому же их соседи и хозяева-сородичи собственными повадками могут отвлечь охотника за чужим либо легко любопытного искать гнездо в стороне от того места, где оно находится.

Это событие было основной обстоятельством того, что много лет не получалось мне проследить судьбу хотя бы одной пары плисок, как в противном случае именуют желтых трясогузок. И лишь весной 1979 года определил я практически все подробности их жизни на родине.

В конце негромкой безлунной апрельской ночи на мелкий, круглый, как блюдце, полевой лиман опустились четыре желтогрудых самца. По крайней мере еще столько же самцов пробовали присоседиться к данной четверке. Но, возможно, того лимана только-только хватало на четыре домашних участка, и каждого из запоздавших встречали одинаково неприветливо, не разрешая им кроме того отдохнуть у воды. Похоже, действительно, что хозяева сами не знали четких границ собственных участков, но у каждого был очень защищаемый маленький центр территории, куда соседям летать не позволялось. У одного это было место около большого прошлогоднего стебля борщевика, у другого — куртинка ракитника, у третьего — присадистый ивовый куст, у четвертого — пара кочек около самой дороги.

И с этих кочек, кустиков и сухой дудки все они день-деньской выкрикивали односложный и однообразный призыв-приглашение. Никто и на 60 секунд не покидал место, которое выбрал. Казалось, что от этого нескончаемого повторения осипли птичьи голоса. То один, то второй вскидывали головки в голубоватых шапочках, и вырывался из клюва какой-то простуженный писк.

Иногда то один, то второй, но без всякой очередности взлетали, довольно часто трепеща крылышками, опускаясь на соседний кустик. Любой старался быть заметнее. Но все они были лишены возможности выбора: какая прилетит, с той и будет выводить птенцов, Обладая территорией, хозяин как будто бы бы привязан к ней и не имеет возможности отправиться в вольный поиск.

Их ожидание продолжалось ровно 14 дней. В красивое, безмятежное майское утро «провалился сквозь землю» тот, чей пост был на сухой дудке борщевика. На лимане с маленьким опозданием показалась первая самка. Она не раздумывая сделала выбор — возможно, лишь вследствие того что ее избранник проснулся раньше вторых. Так как все четверо были, как близнецы, однообразны — перо в перо — костюмом, никто не выделялся голосом, и участок у каждого был не меньше и не хуже, чем у соседей.

Счастливец же, став семьянином, повел себя на отличку. Он ходил в траве, чуть поодаль хозяйки, пушился, веером разворачивал тёмный с белой каймой хвост, что-то щебетал неразборчиво и тихо, показывая своим поведением, скорее, не восхищение, а некоторую робость и смущение, как будто бы бы не верил в собственную успех. Но с какой смелостью кидался он сейчас на ворону, пролетавшую мимо, не смотря на то, что еще за сутки до прилета самки не обращал на нее внимания.

Не давал он и луню нормально поохотиться около лимана, а кукушку, которую, помой-му, не выяснял днем ранее, выпроваживал с особенной настойчивостью.

Самка попадалась на глаза еще реже, но не вследствие того что костюмом тусклее самца, а вследствие того что сразу же, запомнив границы участка, принялась за постройку гнезда, словно бы стремясь поскорее наверстать пара потерянных дней, словно бы и не было дороги в шесть либо семь тысяч километров — с ветрами, дождями, другими испытаниями и туманами. Ловкая, энергичная, свежая, ладная, перышко к перышку (нет на речных берегах, лиманах и озёрах птицы стройнее и красивее) , деловито сновала она по участку, собирая сухие травинки. Ее острый глаз отыскал пара шерстинок, упавших с коровьих боков еще прошедшей в осеннюю пору, и чье-то утратившее цвет перышко. Ноша не тяжела, и, возможно, вся постройка весила меньше птицы, но какое количество же было нужно прошагать, дабы отыскать и выбрать как раз то, что необходимо для гнезда.

Особенных требований к материалу нет, но собирать его поблизости от гнезда рискованно. А когда раздавался тревожный писк бдительного сторожа, она мгновенно производила из клюва былинку и вела себя, как словно бы никаких забот у нее не было.

Первая прилетевшая на лиман самка была и последней. Остальные или стороной пролетели, или у плисок имеется какой-то перебор самцов. Такие неудачники, не дождавшись пары, покидают занятые участки и, объединившись в холостяцкие компании, кочуют где придется.

В мае — начале лета их возможно встретить кроме того в сухой, начавшей выгорать безводной степи. В такие кочевые группы часто планируют самцы двух-трех подвидов, в них смогут быть птицы из Заволжья, Причерноморья, с Русской равнины. Трое холостяков с лимана, покинув неисправимое ожидание, дня через два либо три, кто пешком, кто лётом, стали подбираться к участку счастливца. серьёзных стычек и Драк не было, но тому в эти дни было нужно туговато.

На постройку гнезда ушло всего два неполных дня.

Но лишь через три дня в него было отложено первое яйцо, и через шесть дней самка стала наседкой. Пара раз за сутки она поднималась с яиц, дабы покормиться, а в самые жаркие часы на минутку удирала к воде искупаться и напиться. У самца же как-то скоро угасла агрессивность к тем соплеменникам, каковые случайно либо намеренно вторгались на его участок. Действительно, и темперамент намеренного вторжения стал иным.

Май того года на верхнем Дону выдался сухим и жарким.

Степные озеречки, большие лужи и верховые болотца снеговой воды высыхали на глазах. Ночами скакали от них лягушки, утки пешком уводили утят к громадной воде. На лимане к концу месяца вода удержалась лишь в одном углублении именно на домашнем участке плисок. И какие конкретно лишь птицы не летали к данной яме, дабы и жажду утолить, и освежиться в полуденный зной.

Были среди них и другие плиски. Самки-наседки купались скоро, выходя из воды, не отряхивались, а сходу летели к гнездам, дабы успеть лечь на яйца. Самцы же уделяли наслаждению столько времени, сколько желали. Они плескались, расстилая широким веером по воде белокаемча-тые хвосты, чистились на бережку и опять забегали по грудь в воду. А хозяин неторопливо семенил у края травяных зарослей, как бы присматривая, дабы гости больше ничем, не считая купания, не увлекались, мух, гусениц, улиточек не ловили.

В их присутствии он ни при каких обстоятельствах к воде не доходил, не смотря на то, что зной и его допекал не меньше. И в то время, когда прилетала на лиман кукушка, на тревожный писк хозяина с дальних угодий прилетали другие самцы и, окружив собственную обидчицу, всяко окрикивали ее, пока та не улетала, по окончании чего хозяин как бы заявлял доброхотам: «Разлетайтесь и вы поживее!».

Спустя четыре с половиной семь дней со дня откладки первого яйца опустело гнездо плисок. Рано утром пятеро слетков ушли пешком из-под кустика одуванчика.

Под скорлупой шестого яйца жизнь не зародилась. Всех их забрал под собственную опеку папа, а мать уже на следующий сутки принялась за постройку второго гнезда рядом от первого. Пара сейчас уже имела возможность обладать всей травяной низинкой, но самка не стала женой те границы, каковые в сутки встречи продемонстрировал ей самец.

Смотреть за птицами стало тяжелее: во целый рост встали луговые травы. И меня удивляло, как совершенно верно маленькая строительница выбегала к гнезду с любого направления, не поднимаясь на крыльях над густыми зарослями вейника и плакун-травы.

Со второй кладкой, со вторым выводком многих плисок, за исключением тех, что гнездятся на некосимых заповедных лугах, настигает практически неотвратимая беда.

В середине июня начинается в отечественных местах сенокос. Трясогузки разом лишаются травяной защиты, а многие гнезда остаются погребенными под толстыми, тяжелыми валками. И это — трагедия ежегодная. Слетаются на луга все записные разорители гнезд: вороны, грачи, сороки.

Неторопливо расхаживая по стерне, они легко находят то, что было надежно скрыто от постороннего глаза. Одну сороку, одну ворону еще как-то возможно было бы отвлечь, одурачить, отпугнуть, но что сделать с целой шайкой?

Плискам характерна весьма сильная привязанность к местам гнездования, и они настойчиво не желают покидать луга, где им каждый год не позволяют вырастить второй выводок. По непонятной причине они не задерживаются в том месте, где условия судьбы для них кажутся совершенными. (Продолжительно не могли отыскать ни одной гнездящейся пары на невинных лугах Хоперского заповедника.

Не смотря на то, что перед отлетом целые своры плисок планировали в пойме Хопра в одних и тех же урочищах.)

Многим популяциям желтых трясогузок (и не только их), испокон веку гнездившихся в равнинах равнинных рек, большой либо кроме того непоправимый урон нанесло создание водохранилищ. Быть может, что кое-какие популяции просто-напросто прекратили собственный существование. Весной 1972 года было затоплено 70 квадратных километров поймы Воронежа.

Плиски возвратились на его берега своевременно и вели себя как при высоком половодье: «Подождем, дескать, мало — места всем хватит». Но вода, напротив, все прибывала. Стали прилетать самки. И массой птиц овладело беспокойство: без территории не может быть и семьи. Казалось, что плиски, помыкавшись у родных берегов, перелетят на луга Усмани либо Дона, где не было разливов (предшествующая осень была без, дождей, а зима — без снега) и до которых лететь было мин. пять-десять.

Но ни на Дону, ни на Усмани, ни на Воронеже выше водохранилища плисок не прибавилось. Кое-какие пары, действительно, загнездились на ближних полях, а кое-кто пробовал устроиться кроме того на городских газонах, но, само собой разумеется, бесполезно.

Ну, а у отечественной пары и со вторым выводком все сложилось благополучно. Почему-то в то лето не пришли косари на лиман, не пригоняли в том направлении и скотину.

Так что в том месте к племени плисок прибавилось девять молодых птиц.

Желтая трясогузка (вверху), она же в полете и ее ближайшие родственницы — трясогузки белая (в середине) и горная (внизу).