Жаворонки на трамвайной остановке

Холодно. По окончании утренних часов «пик» пустеют трамвайные и автобусные остановки муниципальных окраин. На работу, на работу, на учебу разъехались тысячи обитателей новых кварталов, поднявшихся на месте песчаных карьеров и пустырей. Солнце еще не пробилось через морозный туман, но света уже достаточно.

Засуетились около балконных кормушек синицы, покрикивают на крышах галки. У входа в хлебный магазин ватажка воробьев, вяло ссорясь, щиплет окаменевший кусок булки, спеша перекусить, пока не увидела ворона. А у самого рельса, на утоптанном снегу, подпираясь крыльями, как будто бы калека, ковыляет то на одной, то на другой ноге хохлатый жаворонок, выискивая кроме того не крошки, а какие-то годные ему в пищу пылинки.

Но вот, погромыхивая, приближается трамвай, и данный полукалека, внезапно поднявшись на ноги, подтянувшись и постройнев, проворно отбегает в сторону, а в то время, когда из вагонов, не обращая на него внимания, высыпают пассажиры, перелетает на тротуар по другую сторону дороги, и в морозном воздухе раздается его неординарно певучий и прекрасный, полувопросительный свист из двух-трех нот. с далека, как эхо, доносится ответ: в том месте, у самой обочины дороги ходит вторая птица, также что-то высматривая и склевывая с обнажённого, выметенного ветром асфальта.

Это не случайный сосед и не соперник, а второй член птичьей семьи. Казалось бы, коль неразлучная пара, должны оба быть рядом в тяжёлую пору, не отбегая и не отлетая ни на ход. В оттепель они вправду неразлучны, но мороз как будто бы вносит отчуждение в отношения милых птиц.

Днем самка и самец держатся в отдалении друг от друга, как посторонние. Участок у них неспециализированный, и они его не дробят: эта сторона моя, та — твоя. Не было снега, не было морозов — бегали рядом. Ударили холода, подсыпало снега, и в том месте, где день назад были оба, семенит, встопорщив хохолок, один. Но, не видя друг друга, не забывают окликать певучим свистом: где ты в том месте?

Чем посильнее стужа, тем больше требуется корма, тем тяжелее быть сытым, и, само собой разумеется, больше шансов выжить и продержаться в долгие ночи и самые холодные, в случае если любой будет живиться сам по себе, а не искать кусок под клювом у другого.

Эта отчужденность не всегда появляется сама собой. Время от времени один из пары устанавливает ее силой. в один раз по окончании первого хорошего снегопада я отправился проверить места, где прошедшую зиму держались хохлатые жаворонки.

Практически все они были уже заняты, не смотря на то, что незадолго до тут лишь воробьи скакали. На улицах было пустынно, и жаворонки не весьма осторожничали, так что без особых ухищрений удалось подбросить одной птице пара семечек. Ухватив угощение кончиком клюва, жаворонок принялся старательно разбивать семечко о рельс. Это увидел второй и, быстро подбежав, выхватил у него семечко изо рта, не смотря на то, что рядом на снегу чернело еще пара таких же.

За данный поступок он был срочно наказан — взял недолгую, но важную трепку, суть которой он осознал верно. Жаль, что у жаворонков самки и самцы как две капли, и не удалось определить, кто кого «учил».

Так хохлатый жаворонок поступает не только со собственными, но и с воробьями, которых голод делает такими смелыми, что они, терпя щипки и тычки жаворонка, продолжают торопливо клевать корм, что он вычисляет своим.

А ведь жаворонок в два раза тяжелее воробья, и удары его клюва чувствительны кроме того для руки взрослого человека. Отстаивая собственные права, птица бьет со всей силой.

Так что, осуждая воробьев за бесцеремонность, стоит им и посочувствовать.

Искать корм жаворонки начинают раньше всех других дневных птиц, последними улетают вечером.

Где дремлют и как? В сёлах у хлевов, где за зиму вырастают громадные кучи навоза; на улицах, где высыпают печную золу. Тепла, ясно, данный пепел продолжительно не хранит, но в сухой золе, как и в сыпучей пыли, лежать не так зябко, как на снегу. На ночлеге пара в обязательном порядке совместно, и кто-то увидит либо почувствует опасность первым.

Жаворонок — дневная птица, но потревоженный во сне без мельчайшего промедления свечой взвивается в чёрное небо — лишь его и видели. Не знаю, как ведут они себя на протяжении ночных снегопадов. Пара раз была возможность спросить, но не хотелось тревожить птиц среди ночи, не имея чем, хотя бы малым, компенсировать это беспокойство.

Им кроме того днем оказать помощь сложно.

Они смелы, пока не подмечают обращенного на них взора либо перемещения в их сторону. Тот взмах руки, на что обязательно слетаются голуби и воробьи, жаворонков обращает в бегство. И приходится изобретать методы подкормить их — разрешить им склевать хотя бы пара крошек либо зерен, пока не опередили их вездесущие воробьи.

Зима та была не из холодных. Кончался февраль, и она в солнечный полдень уже снимала ненадолго собственную «шапку», даря весёлое настроение птицам и людям. Звенели колокольчики синиц, импровизировали и пересмешничали сороки, а на крышах и заборах начинали негромкую и приятную распевку хохлатые жаворонки.

В распевке ни новичок, ни мастер не показывают таланта либо запаса песен.

И места постоянного для пения до тех пор пока ни у кого нет, по причине того, что в том месте, где будут гнездиться, все кочки и пригодные бугорки еще под снегом. В том направлении они переселятся с возникновением проталин, на которых уже возможно будет жить свободной судьбой. Переселение это будет стремительным и мирным, по причине того, что никому не нужно будет отстаивать права на домашние участки, каковые были заняты еще с осени, в то время, когда были улажены все отношения с соседями.

Вот тогда и запоют эти чудо-певцы в полный голос, и все умение, все колена продемонстрирует любой. А песенный дар у хохлатых жаворонков неординарен и, как и любой талант, совершенствуется с годами.

Строй песни, ее интонации, выразительность и неторопливая манера исполнения так необычны и приятны, что для их неспециализированного определения подходит лишь одно слово — задушевность. Страно, как может это пение оказывать влияние на людскую настроение: неожиданное и замысловатое коленце рассмешит радостного; надрывный, берущий за живое свист-плач выжмет слезу у грустного; льющиеся без пауз мягкие трели успокоят встревоженного, умиротворят разозленного, взбодрят приунывшего, прибавят сил утомившемуся.

Но особенное удовольствие доставляют намерено обученные певцы, выращенные и выкормленные на ладони.

Один из таких уникумов прожил у меня лет семнадцать, попав ко мне совсем нежданно, потому что я задолго до того зарекся держать птиц в клетках. Жаворонок тот был взращен в хороших руках, но у его обладателя не было второй возможности отблагодарить за какую-то услугу одного из собственных друзей, и он подарил ему собственного питомца. Новый хозяин, скульптор, был человеком хорошим, но к певцу относился практически с тем же безразличием, что и к соседскому петуху — быть может, вследствие того что бедняга-жаворонок, не свыкшись с новой обстановкой, затравленно молчал, в особенности в то время, когда в мастерской были люди.

Зайдя взглянуть новую работу, я кроме того не увидел, что в подвешенной под потолком клетке имеется кто-то живой, пока оттуда не раздался вопросительный клич. Вернее, это была самая настоящая мольба измученного узника о глотке свежего воздуха. В сигаретном дыму метался по дну клетки изрядно обтрепанный жаворонок. В кормушке лежала половинка сваренного вкрутую яйца, в нечистой склянке не было воды.

Не задавая вопросы разрешения хозяина, я снял клетку с гвоздя, обернул ее шарфом, дабы птица не пугалась улицы, и ушел.

Идти было неподалеку, и дома, приготовив хороший корм, поставив в клетку фарфоровую солонку с водой и положив хороший кусок мерзлого песка, я покинул жаворонка в одиночестве. Через пара мин. новосел подал голос, в котором звучал тот же вопрос, но уже без нервных интонаций.

Он был достаточно покладистым и мало робким, как словно бы стеснялся собственного обтрепанного хвоста, что поменял на свежий лишь летом. К новому помещению привык скоро, но петь кроме того не пробовал — ни в те 60 секунд, в то время, когда в доме была тишина, ни в те, в то время, когда специально для него ставили пластинки с голосами вторых птиц.
Лишь в феврале, в то время, когда сутки начал пристёгивать к собственной упряжке третий час яркого времени, в первое солнечное утро по окончании 14 дней пасмурной погоды в громадной квартире звучно и четко раздался приятный колокольчик.

Жаворонок запел, но начал не с родовых свистов, не с чижика пыжика и «чужих-колен», а с этого необычного механического звука. Секрет «колокольчика» был раскрыт в посудном магазине. Продавщица, контролируя обеденный сервиз, постучала карандашом по совершенно верно такой же солонке, какая стояла в клетке.

Птица не только выпивала из нее, но и довольно часто чистила о край собственный клюв, извлекая из фарфора тот самый «колокольный» звон, но не такой громкий, дабы слышен был в соседнем помещении. Для этого его было нужно усилить голосом.

Пел он изумительно, выполняя всю «школу» к тому же еще перезвон дворовых синиц.

Копировал свисток молочницы, узкий визг дверной петли и мяуканье котенка, и все это вперемешку со множеством самодельных переливов и трелей. А мне все казалось, что птица этим песенным чародейством высказывает признательность за спасение от унылой судьбы в табачном чаду. Вот лишь от врожденной робости, которая не разрешала ему петь в присутствии людей, он так и не отделался. Но, ему весьма нравилось драться с моим пальцем, в этот самый момент смелости хватало с избытком.

В то время, когда никто продолжительно не доходил к его клетке, он прямо-таки заходился в требовательном крике и успокаивался только всласть исклевав палец. Вгорячах долбил чайную ложечку, которой засыпали корм, поилку-солонку, в то время, когда поменяли воду, а также кормушку. Откликался на привычные голоса а также на громкий чих, как будто бы торопился первым захотеть здоровья. Пел, но, лишь в клетке, не смотря на то, что в свободе ограничен не был. Клетку открывать он обучился весьма скоро, да она частенько и не запиралась.

Но вылетев, хитрец вел себя тише мыши. Разгуливал по квартире, в то время, когда никого дома не было, а чуть рукоплескала входная дверь либо раздавался другой странный звук, умело скрывался. Особенно получалось ему затаиваться в складках диванной накидки: лежит себе, настороженно поблескивая глазом, и не шевельнется, пока не протянешь к нему руку.

К концу судьбы поседел здорово: практически добрая половина перьев стали совсем белыми. Но голос не изменился: не потускнел, не ослабел. И песенный азарт также. В первоначальный год еще было желание отнести и выпустить его к своим, но так как это все равно, что выгнать сироту из дому.

Из гнезда он забран был таким малышом, что его хохолок торчал на макушке, как чуть заметная шишечка.

Единственное неудобство — его купание: по нескольку ежедневно он трепыхался в песке. Тот комок, что был положен в клетку на «новоселье», он расклевал, раздолбил, кроме того не придя в себя как направляться от всех потрясений, и начал «купаться», раскидав по полу и подоконнику ложек десять небольшого песка.

А вот воду не обожал. Выпивал, само собой разумеется, но дабы освежиться в ней купанием, этого не бывало. Невольно думалось, каково жаворонкам не редкость в природе, в то время, когда льет ливень, от которого никуда не спрятаться?..

В то время, когда я знакомил студентов с живой природой, то не стремился затевать с заповедного леса, где иногда и в одиночку ничего занимательного за сутки не заметишь, а отправлялся на любую окраину Воронежа, где весной, летом и в осеннюю пору обеспечена встреча с хохлатым жаворонком.

Послушать песню — пожалуйста. Взглянуть, как заботится, как с соседями и с воробьями ссорится, — пожалуйста. Это такие же «домоседы», как голуби и воробьи.

Зимний период, в то время, когда укрыта снегом почва и с нее ничего не подобрать, переселяются на сельские улицы и городские, к людям поближе.