Воробьиная мораль

Казалось бы, вся жизнь воробьиная у нас на виду, и нет ничего в ней непонятного. Но вопрос, кто лучше знает друг друга: мы — их, либо они — нас, вовсе не праздный. Само собой разумеется, потребности и воробьиные интересы малы и незатейливы, но птичья простота не всегда дешева отечественному пониманию. К тому же, пробуя разобраться в поведении для того чтобы далекого от нас животного, как птица, кроме того искушенный исследователь не имеет возможности избежать сравнения с действиями человека при сходных событиях.

И у нас, у людей, тайной за семью печатями остается, как при первой встрече появляется обоюдная симпатия, которая позже не поддается ни времени, ни соблазнам. Птицы в этом отношении еще таинственнее, и выбор пары для супружеской жизни у них непредсказуем и необъясним.

В моей жизни было только пара дней, совершённых без воробьев, — в якутском Заполярье, в пустынных пустынях Казахстана, на снежниках Кавказа и в Астраханском заповеднике, в то время, когда Волга была еще рекой. Но на данный момент мне остается только корить себя за то, что не отыскал времени для особого изучения поведения постоянного отечественного соседа — домового воробья.

Но какие-то встречи и случаи остались в записных книжках и памяти, собрав каковые совместно берусь утверждать, что по сложности собственных поступков, по сообразительности и уму воробей не смотря на то, что и уступает вороне, но далеко не в последнем десятке. Было бы несложнее осознать воробьиную судьбу, если бы все они были однообразны не только ростом, голосом и нарядом, но и характером. Да что в том месте: если бы, да если бы…

Я вам без всякого толкования пара историй либо случаев, редких и занятных, в которых нет ничего придуманного. Начну, пожалуй, с одной домашней сцены, подсмотренной в муниципальном сквере.

В этом сквере еще с позапрошлого столетия стоят пять тополей: высоченные, неохватные, крепкие. Лишь в стволе одного было дупло: на месте усохшего и отвалившегося сука выгнила глубокая дыра, в ней лет десять выводила птенцов пара сычей. Но вход понемногу затягивался и делался уже (тополь-то жил!), и дупло стало домом нескольким поколениям скворчат.

Позже со скворцами что-то произошло, и они по большому счету провалились сквозь землю, а их жилье досталось воробью, что скоро, присматривая за собственной недвижимостью и в осеннюю пору, и зимний период, отвадил от него синиц и собственную родню. Таких хозяев и в птичьем мире в противном случае не назовешь, как бережливые.

Я много лет ходил через тот сквер и мимо того тополя и знал всех жителей дупла «в лицо», но ничего занятного в их будничной жизни не подмечал, пока не стал пасмурным февральским утром свидетелем не весьма понятного воробьиного скандала. В большинстве случаев, в случае если у этих птиц драка, то дерутся двое самцов, а тут, как будто бы на неприятеля, самец нападал на самку.

Выхоленый черноклювый красивый мужчина, возмущенно чимкая, стоял на краю дупла, в которое упрямо, как одержимая, старалась пробиться какая-то местная воробьиха.

В большинстве случаев, в то время, когда шапка зимы заметно сдвигается набекрень и сутки прибавляет себе уже третий час, обладающие недвижимостью воробьи-холостяки, как усердные зазывалы, часами стоят у порога собственного «дома» и выкрикивают весеннюю песню-приглашение: «чим-чим-чили». Такие не кидаются на шум уличного сватовства в надежде на случайную успех, а терпеливо кличут, и, в большинстве случаев, им везет. А черноклювый обладатель дупла вместо того, дабы радоваться, вел себя, как сумасшедший. Он пара раз с нескрываемой злобой кидался на самку, хватая ее за что попало и падая вместе с ней с высоты метров семи-восьми на сырой снег.

Так, не редкость, падают с крыши либо с дерева сцепившиеся драчуны, теряющие в ярости всякую осторожность. Таких, пока опомнятся, возможно забрать в руки. К чести черноклювого направляться заявить, что он, упав на снег, сходу отпускал самку. Возможно, вследствие того что она не оказывала никакого сопротивления, не отбивалась, быть может, и вследствие того что кроме того в таких случаях этого не разрешает воробьиная мораль.

Покинув самку, воробей свечой взлетал к дуплу, а она — следом. И снова за собственный. Так длилось больше часа. Раз пять либо шесть воробьиха, подвергаясь насилию, выяснялась на снегу, пока, наконец, не улетела за ограду сквера. В этот самый момент с соседней веточки слетела еще одна самка.

Если сравнивать с улетевшей она смотрелась неопрятной замарашкой. Испачканные, засаленные перья выдавали в ней нередкую посетительницу недалекого киоска, в котором торговали чебуреками и жареными на масле пирожками. У всех, кто живился тут пропитанными жиром объедками, был такой же неряшливо-нечистый вид. Это, само собой разумеется, не очень приятно либо неприятно им самим, но зимний период почистить перо негде.

И вот эту чумазую черноклювый встретил как родную.

Культурно пропустил ее в дупло и позже только спрыгнул в том направлении сам, а позже еще пара раз они заюркивали в том направлении поочередно. Она два раза выбрасывала наружу какую-то ветошь от прошлогоднего гнезда. И не было сомнения, что это не гостья, а хозяйка, которая пребывала рядом все время, пока хозяин отбивался от той чистюли.

В следующие дни я уже не вскользь, а намерено останавливался около тополя, дабы определить что-то новое из поведения и жизни данной пары. Ничего особого не заметил, но убедился, что это была крепкая птичья семья, и никакого раздора в нее не внесла та соблазнительница. Хозяйка нормально и без звучно наблюдала сверху на ее притязания.

Она верила в верности собственного воробья, не смотря на то, что и не вступала в конфликт, не подбадривала ни голосом, ни действиями, как словно бы знала наперед, чем дело кончится. Значит, привлекательная наружность в воробьином представлении о счастье значит или мало, или вовсе ничего. И этому я отыскал подтверждение в те же дни и в том же сквере.

В соседях у данной семьи жила еще пара домовых воробьев, в которой, напротив, самка была как будто бы бы в свежем, ничем не испачканном костюме, а ее муж такой же чумазый, как соседка, и точно также постоянный визитёр чебуречного киоска. И эти также жили хорошо и дружно.

Сама-то птица не имеет никакого представления о собственной наружности. Она определит с первого взора соседей, детей, партнера, но не знает, как выглядит сама. Случаев, в то время, когда птицы принимали собственный образ в зазеркальи за настоящего соперника и пробовали подраться с отражением либо выпроводить его со собственного участка, известно предостаточно. А вот то, что случилось с воробьиной парой, в то время, когда обе птицы заметили собственных двойников в одном зеркале, заслуживает подробного описания, по причине того, что за пара секунд безмолвной сцены удалось заметить, как птица может дорожить домашним благополучием.

Так вот. Около древнего двухэтажного дома, в дырявых стенках и под крышей
которого обосновалась настоящая воробьиная колония, остановился автобус без пассажиров, и водитель ушел обедать. А воробьи в тот сутки везде торопились со постройкой гнезд: весна катила в город, как в открытые ворота. У одной пары наступило что-то наподобие перерыва, и самец слетел на крышу автобуса, а с нее спрыгнул на кронштейн громадного зеркала заднего вида, глядя в которое шофер смотрит за высадкой-посадкой.

Быть может, воробья мало поразило появление перед ним какого-либо незнакомца: всех соседей по дому он знал в лицо, а этого видел в первый раз. А возможно, он замешкался перед зеркалом по второй причине — клюв почистить либо что еще. Но лишь ни в его позе, ни в поведении не виделось никакой неприязни к постороннему, да и не было никакого предлога лезть в драку.

Но и отдохнуть не удалось: за его спиной на тот же кронштейн опустилась хозяйка его гнезда, и… что либо кого заметил в зеркале любой?

Он: сзади чужака стоит его воробьиха и, вытянув шею, наблюдает на него, как на незнакомого.

Она: перед ней спиной стоит ее воробей, а наоборот — еще один анфас. А из-за двойника выглядывает чужая, но храбрая самка.

Воробей взъерошился, но, пребывав в явной растерянности, не имел возможности ни чимкнуть, ни сдвинуться с места.

Его опередила воробьиха. Она перепорхнула через нерешительного самца к самому зеркалу, готовая то ли ударить, то ли иным методом прогнать ту, третью птицу. Но зеркало продемонстрировало ей совсем не то, на что она рассчитывала. Через второго, зазеркального воробья с той же решительностью навстречу ей метнулась чужая, закрыв собой его изображение.

Посмотри назад она в тот миг назад, возможно, что-то и осознала бы либо хотя бы остановилась. Но в тот момент ее больше злило не поведение хозяина, а присутствие соперницы-незнакомки и ее агрессивные намерения.

Встречный правильный удар клюв в клюв ничего не поменял, и самка помой-му оторопела либо мало растерялась, но и «разлучница» также мало подалась назад. Воробьиха, придя в себя, опять ринулась на зеркало, и два либо три удара пришлись в ту точку, куда метила соперница. На этом все и оборвалось: пришел шофер автобуса и, хлопнув створкой, спугнул настоящих воробьев, а с ними и обоих двойников.

Домашняя сцена осталась незаконченной. Возможно, пара тут же забыла о происшествии и без всяких недомолвок занялась прерванным делом. Тем более, что оба возмутителя самообладания провалились сквозь землю, ничего кроме того не крикнув на прощание.

Я позже пара раз выставлял на балкон громадное зеркало с целью вызвать хотя бы одну воробьиную несколько на подобные действия. Прилаживал стекло и без того и эдак — не получилось. Я лишь одну подробность в той сцене не увидел и не могу утверждать, плоским либо выпуклым было зеркало на автобусе. Возможно, искаженное изображение в чем-то и запутало таких сообразительных и находчивых птиц, как домовые воробьи, тысячи раз видевших себя в оконных стеклах.

Долгих историй в птичьей судьбе не бывает (их придумывают), исходя из этого для некоего представления о домашнем поведении воробьев к двум коротеньким историям уместно добавить третью, в соответствии с их хронологии: зима, весна, лето.

Сдавая столичный кинотеатр «Литва», строители «позаботились» и о воробьях, покинув над входом незаделанную щель между плитами перекрытия. На всей протяженности данной щели торчали клочья ветоши — свидетельство того, что из нее вылетело не одно поколение воробьев. А в этом случае жилыми были лишь два гнезда. Первые выводки уже покинули их, улетев в свору, а их матери опять стали наседками.

Обе наседки пара раз на сутки оставляли гнезда под присмотром самцов, дабы покормиться на соседнем газоне. В том месте в эту пору уже было чем поживиться зерноядным птицам. Вот и в тот сутки, около 12 часов дня обе самки, как по уговору, отправились на газон. А самцы не нашли другого занятия, как выбирать перышки уже подношенного костюма. Наседка из правого угла возвратилась достаточно скоро и с лёта юркнула в щель.

Прошло мин. десять. Соседки не было, и ее партнер начал понемногу нервничать: скакал на протяжении щели, старался посмотреть, куда улетела самка. Шли 60 секунд, а он все больше терял терпение, иногда выкрикивая то ли просьбу, то ли приказ.

Я пропустил третий звонок на сеанс: хотелось определить, чем это кончится.

Наконец она прилетела и без всяких объяснений шмыгнула мимо самца в гнездо. Но что творилось с ним! Он, мало приспустив крылья, закрыл грудью выход из гнезда, с расстановкой повторяя негромкий звук. Снизу казалось, что его била нервная дрожь и он не имел возможности ее унять.

Позже замолчал, как-то обмяк и прикрыл глаза, как будто бы в обмороке, и продолжительно не имел возможности прийти в себя от пережитого потрясения. У его соседа все это происшествие не привело к никакому. Может, он уже привык к подобному, быть может, проявление интереса к чужим проблемам против воробьиной морали?