Вещая птица ворон

Всем известен, да только единицам не знаком — говоря птица ворон. Известен благодаря сказкам, басням, песням, пословицам, прозвищам. В народных поверьях ворон — вещун беды. В голосе ворона вправду имеется что-то набатное, какой-то настораживающе-тревожный оттенок. Чувство это улучшается тем, что голос падает с недоступной взору высоты, в то время, когда кроме того острым глазом не рассмотреть в небе саму птицу.

И у меня отношение к данной птице практически по-язычески почтительное — за заботливость и семейную верность, за сообразительность и ум, за осторожность и смелость, за верность родному месту, за силу и презрение к стихиям, за полную власть над воздухом, за совершенство и красоту полета. В то время, когда ясным осенним утром вороны облетают заповедные урочища Усманского бора, что в 60 километрах от Воронежа, в отыскивании жертв ночных оленьих турниров, думается, что от упругих взмахов тёмных крыльев вздрагивают еще не проснувшиеся клены, роняя золотой лист. И в то время, когда ворон, не сбавляя скорости, спешит по лесу на высоте всего вполдерева, сосны и дубы словно бы сами отводят ветки с его пути.

Вьюжный январский сутки не имеет возможности сломать воронам немного поднятое настоение.

Приходит время домашних игр. Колючий сухой снег сечет, как песок в бурю, а тёмная пара играется в мглистом небе, и доносится через свист ветра сверху, из-под туч, спокойное и уверенное, как неторопливый разговор, «крук, кро-кро-кро». Ворон бесстрашно летит и на грозу, не стремясь обогнуть полыхающую и громыхающую тучу стороной.

Как-то в апреле штормовой разгульный ветер, как будто бы ошалевший от весеннего солнца, гнал по светло синий равнине тысячные табуны туч с таковой скоростью, что их тени обгоняли катившие по шоссе под уклон машины. А пара воронов охраняла собственную территорию, гоня прочь пролетавших канюков и не разрешая этим мышеловам охотиться в собственных угодьях. Под ветер они мчались, складывая скорости ветра и своего полёта, а развернувшись над гребнем дальнего увала, крыло в крыло, то бреющим полетом, то взмывая в вихрях, летели обратно, и не было видно в их взмахах ни напряжения, ни торопливости.

Два раза, уже глубокой в осеннюю пору, доводилось замечать совместную воздушную игру ворона-одиночки и нескольких ворон. По управляемости и мастерству полета черно-серые вороны и сами не из последнего десятка, да лишь на большом растоянии им до главы семейства, и они разумно держались сзади, повторяя, как будто бы новички за преподавателем, незамысловатые фигуры танца.

Но мой рассказ не о особенностях и способностях ворона по большому счету, а только о судьбе одной птичьей семьи. Продолжительное знакомство с данной семьей (мы снимали ее для телевидения) помогло отыскать ответы на пара ветхих вопросов о жизни и поведении тёмных птиц.

Ворона и по сей день запрещено безоговорочно назвать простой птицей черноземного подстепья, а недавно был он большой редкостью.

земли и Неба ему хватало, но выстроить гнездо на огромных открытых пространствах было негде: громадной осмотрительной птице необходимо и дерево по ее званию, крепкое и высокое. Но в то время, когда расставили по полям решетчатые четырехногие опоры линий электропередач, смекалистые птицы скоро оценили их пригодность и надежность и стали мостить гнезда на переплетах металлических балок, и не в тягость им было жить не на семи, а на семидесяти семи ветрах. Одному из таких гнезд уже более сорока пяти лет, и не каждый год вырастали в нем воронята, по причине того, что неоднократно вдовели его хозяева, не успевая к зиме обзавестись новым спутником судьбы.

Так вот. В последних числах Февраля 1998 года пришла в Черноземье предвесенняя оттепель, и в те дни самки воронов стали наседками. Но погода тут была ни при чем: они снеслись бы и при двадцатиградусном морозе.

Отложив первое яйцо, они уже никуда не отлучались, в противном случае жизнь под скорлупой погибла бы, исходя из этого все отцы-вороны — днем раньше, днем позднее — стали заботливыми кормильцами. Понемногу под мартовским солнцем обтаивали косогоры, склоны широченных донских балок, и с добычей сутки ото дня становилось легче. Обнажалась из-под снега та печальная дань, которую берет с кого-нибудь практически любая зима. Лишались снеговой защиты полевки, хомячки, мыши. На озёрах и прудах вода начала выжимать из нор ондатру.

Наметанный глаз ворона легко отыскивал в травяной ветоши зайчат. А вообще-то взрослому ворону в пищу годится что угодно: обломок прошлогоднего початка с несколькими зернышками — также корм.

И совершенно верно в сутки равноденствия из первого яйца вылупился птенец, в следующие четверо дней друг за другом попеременно — его сестры и братья.

Их рождение совпало с началом великого переселения птиц — весенним перелетом, первая, пока не сильный, волна которого только-только докатилась до Верхнего Дона. Летели над практически мёртвыми полями, над равнинами еще не разлившихся рек полевые жаворонки, негромким журчанием заявляя о собственном прибытии; летели, приплясывая, черно-белые чибисы, как бы радуясь возвращению на родину; нестройными сворами, практически по отдельности, летели грачи. И достраивали гнезда местные сороки.

Прошла семь дней, но ни один из пятерых воронят еще не был похож; на птицу, а также у самого старшего еще не открылись глаза. Полуголые, с жиденьким пушком на голове и шее, с пеньками полетных перьев (как колючки у новорожденного ежика), они, сбившись в плотную кучку, дрожали согревающей дрожью, и любой старался затискаться под братьев. Меньше всего это получалось младшему, и он чаще вторых вытягивал шею вверх, раскрывая в немой просьбе малиново-красный зев. Каковые постарше иногда также тянулись вверх с просящим сиплым писком, не смотря на то, что животы у всех были набиты до отказа. Казалось, что у птенцов рты шире, чем у своих родителей.

Мимо для того чтобы рта кусок не пролетит. В него, желаешь — не желаешь, положишь то, что планировал проглотить сам.

В той же последовательности, с которой воронята показались на свет, у них раскрывались глаза, но еще пара дней, став ростом практически с голубя, птенцы оставались незрячими. Они еще не знали матери и облика отца и раскрывали рты только на их голоса либо на звук посадки на опору. Стоило только легко постучать по металлической ноге, как над гнездом разом поднимались пять голов и раскрывались пять броских, как цветы, ртов.

На руках таковой птенец сидел нормально, как в гнезде. На звуки неотёсанного, с хрипотцой, мужского голоса вороненок тянулся к лицу, хватал мягкой пастью за шнобель, но совсем не реагировал на негромкий, чистый женский голос, словно бы и не слышал его вовсе. Для того чтобы уже нетрудно выкормить в неволе.

Взятый на воспитание, он позже всю жизнь будет относиться к собственному воспитателю, как к родному. Нрав у этих птиц достаточно уживчивый и покладистый, но у большинства проявляется явная склонность к озорству, не всегда безобидному.

По большому счету в неволе ворон, как будто бы бы из-за неосуществимости общаться со собственными, обязательно делается пересмешником.

Дикие вороны в природе — не в пример вторым пересмешникам: скворцу, варакушке, плясунье, камышевкам, жулану и некоторым жаворонкам а также собственной родственнице — сойке — чужими голосами не увлекаются, как будто бы бы не подозревая о собственных свойствах. Быть может, что у вольных птиц нет никакой необходимости варакушить. Горло ворона неспособно к воспроизведению ласковых звуков птичьих песен, и он не имеет возможности ни свистеть, ни щебетать по-синичьи, ни звенеть по-овсяночьи, ни журчать, как журчат щурки.

Но у него прямо-таки настоящая страсть к повторению неотёсанных и неприятных голосов, к различным стукам, к ужасному скрипу старого гвоздя, выдираемого из крепкой доски. В собственном языке воронов имеется крик, похожий на собачий лай, и исходя из этого ручные птицы обожают передразнивать псов. Один за это поплатился как направляться: он бессовестно лаял достаточно спокойной таксе что-то такое обидное либо оскорбительное прямо в морду, и та, не стерпев унижения, откусила ему чуть ли не половину надклювья, по окончании чего озорник за десять лет не тявкнул кроме того в уединении ни разу.

Он же обожал кашлять по-стариковски и, откашлявшись, бормотать прокуренно-простуженным голосом не весьма разборчиво что-то наподобие: «Хорошо бы и рюмочку…» Стук и треск выходили у него легко превосходно, а для хлопка бьющейся электролампочки не хватало только звона осколков.

Те самые воронята

Росли воронята, и беглым взором уже нереально было выяснить, кто из них младший, кто — старший. склоны балок и Ржаное поле подернулись зеленью, и с охотой не было трудностей. Не оставалось сомнений, что в июне племя воронов возьмёт пятерых крепких и достаточно обученных птиц нового поколения.

Но вопреки данной уверенности все вышло в противном случае…

Птенцы прозревали, белесая пелена, застилавшая глаза, исчезала. Пора было выдавать им птичьи «паспорта», надеть каждому кольцо для постоянного ношения. Всю пятерку пересадили в ведро, опустили на землю и, кому — на левую, кому — на правую лапу, надели кольца. Сытые воронята, думается, кроме того не проснулись, и ни один не пискнул, ни в ведерке, ни в руках.

Видно, ужас в таком возрасте им неизвестен, да и в ногах еще нет нужной силы, дабы хоть как-нибудь противиться насилию. К тому же и родители отнеслись к вмешательству в судьбу семьи страно нормально, как будто бы домашние куры. Они чуть ли не с первого визита к их гнезду уверовали в отсутствие у нас злых намерений. Ворон кормил наседку, а она лежала на гнезде, не обращая внимания на объектив громадной телекамеры, нацеленный прямо на нее.

Они и охотились рядом, пока снимали и кольцевали их детей, в то время как соседняя пара впадала в панику, в то время, когда около опоры с их гнездом оказался человек.

Охотник с добычей

Мало докучали воронам соседки-галки. Те же опоры — электролинии — стали настоящим благом и для галочьего племени. В первых числах Апреля все дальние столбы и ближние по обе стороны опоры были заняты парами галок.

Воронов это соседство нисколько не тревожило. Они, зная кротость собственных мелких родственниц, ни при каких обстоятельствах не прогоняли их, в то время, когда те присаживались на опору. Но стоило кому-либо из воронов опуститься без всякого недоброго намерения на столб, как хозяйки, время от времени с соседками совместно, зная о наклонностях воронов к разорению чужих гнезд, набрасывались на непрошеного гостя, без звучно пугая его стремительными бросками. Самка относилась к таким нападкам достаточно терпимо, а ворона это время от времени брало за живое, и он сам кидался на задир. Не действительно, а так, для острастки.

Но все же у восьми пар галок сдали нервы, и они предпочли избавиться от рискованного соседства — покинули облюбованные столбы, так и не приступив к постройке гнезд.

Не смотря на то, что рядом с другой семьей воронов на той же линии обреталась маленькая галочья колония: между виадуком и опорой, под которым гнездились галки, не было и пятидесяти шагов. То ли они надеялись на совместную защиту, то ли на то, что осмотрительный ворон ни при каких обстоятельствах не осмелится посмотреть под их неспециализированную «крышу» искать запрятанные в глубоких нишах-щелях гнезда. Но и безмятежной их жизнь также не была: переполох поднимался всегда, в то время, когда кто-либо из воронов, пока не было на дороге автомобиля, присаживался на перила виадука.

А в то время, когда самый храбрый либо самый нетерпеливый вороненок из этого гнезда попытался собственные крылья, но, не удержавшись в воздухе, опустился на землю и поскакал под виадук, галочий крик был слышен за версту. Данный крик и привел нас к месту чрезвычайного происшествия — первого полета неопытного смельчака.

По окончании кольцевания воронят за вторыми делами и весенними заботами прошло двенадцать дней, и был пропущен один еженедельный визит к их дому. Доцветала на обочинах мачеха-и-мать, свежая зелень покрыла склоны, солнце грело практически по-летнему, но гнездо уже с далека насторожило нас собственной безжизненностью. Дом ворона был безлюден.

Не было вблизи и взрослых птиц, а под опорой лежал младший вороненок с кольцом на ноге и без головы…

Да, смел, силен и свободен ворон и может в одиночку напасть на царственную особу — нагнать страха на взрослого орла-могильника. Но он чисто дневная птица. А на западе, в ветхом овраге, что врезался в балку, как огромная рана почвы, жил властелин ночи — филин.

Он-то и отнес своим троим филинятам четверых воронят, неясно из-за чего кинув пятого.

Вот вам и вещун, что не смог ни предвидеть, ни не допустить несчастья в собственной семье. Случай, конечно же, не единственный, и исходя из этого так сильна неприязнь между филином и вороном. Это, в случае если угодно, неприязнь уже на генетическом уровне, и она не ослабевает ни в осеннюю пору, ни зимний период.

Самого ворона по той же причине ненавидит ворона. Но тут отношения между родней сложнее, и бешенство ворон в межсезонье как бы затухает. Но домашние вороны, уже опытные, что такое гнев черно-серых, предпочитают и зимний период держаться в стороне от их свор.

Ворона перекладывает на домашних вину холостого молодняка, что по весне в открытую грабит гнезда. Награбленное — яйца либо мелкие птенцы — достается только троим-четверым из своры, которая действует в нападении на родню достаточно согласованно, словно бы договариваясь заблаговременно, кому — дразнить, кому — пугать, кому — хватать, ни при каких обстоятельствах не затевая ссор между собой из-за добычи. Эти своры ни при каких обстоятельствах не осмеливаются разбойничать в грачиных колониях (достаточно благоразумия), исходя из этого отношение грачей к ворону достаточно миролюбивое, и они разрешают главе семейства и рода без всяких условий гнездиться в собственных державах.

Катастроф, происходящих без участия человека, в птичьем мире какое количество угодно, впредь до самых нелепых. Но время от времени с досады готов принять вину либо часть ее на себя за то, что не смог не допустить несчастье. Нам ни при каких обстоятельствах не определить, какие конкретно эмоции испытывают сами животные, теряя семью, потомство, гнездо, убежище. Возможно, это и для них потрясение, которое не забывается. Неизгладимое чувство и, пожалуй, настоящее сострадание позвали у меня расставание с гнездом бездетных орлов-карликов, смерть на токонесущих проводах аиста, что нес корм собственной наседке, и вот эта смерть всего выводка воронов.

Уповая на верность этих птиц гнезду и месту, оставалось лишь ожидать следующую весну, дабы заметить, как птенцы становятся крылатыми птицами и как начинается их жизнь в свободном небе.

Смерть птенцов в таком возрасте у больших птиц невосполнима, но обездоленная пара как будто бы бы в отчаянии, неизвестно на что сохраняя надежду, сложила новое гнездо на ближней опоре, всего в четырехстах метрах от собственной, поместив его на том же переплете балок. Сложили не кое-как, не наспех, но самих не было и в том месте. Но стояла на новом гнезде, как хозяйка, пустельга, которой поразительно повезло: досталась прекрасная, крепкая и теплая постройка, а не какая-то сорочья развалюха.

Вот эта пустельга и вспомнилась в первых числах Июня, в то время, когда давным-давно опустели гнезда всех воронов.

Как она в том месте?

А в том месте нас ожидал презент. Гнездо было. Не было пустельги. Может, и ее посетил филин?

Быть может, ей больше приглянулось разоренное гнездо? Но не было ее и в том месте, из гнезда же… тянулись вверх головки трех полуслепых воронят. Второй выводок!

Сиплыми голосами все трое просили имеется, не обращая внимания на предупредительно-тревожные крики своих родителей, у которых не осталось и следа от доверия и прежнего спокойствия, как будто бы не приняли они в нас ветхих друзей, которым без видимого беспокойства разрешали брать птенцов в руки. Но через пара мин. оба ворона, по всей видимости, присмотревшись, успокоились и занялись охотой, улетев к верховьям балки.

В ближних угодьях охотиться стало нереально. Во-первых, добрая половина домашней территории была занята огромным ржаным полем, на котором встало густое, в рост человека, жито, а в нем не то что ворону, но кроме того луню и сове не поймать и мышонка. Во-вторых, воронам очень сильно докучали, а вернее, не давали нормально жить чеглоки, загнездившиеся в ближней лесополосе.

Эти соколки жили тут и в прошлые годы, не вступая, но, в конфликт с воронами, по причине того, что ко времени их прилета воронята досиживали в гнезде последние дни. Сейчас же с агрессивным гиканьем чеглоки встречали летевших к гнезду воронов и без того же провожали их, норовя ударить. С гневом набрасывались они на громадных птиц, и тем чуть получалось уворачиваться от стремительных бросков.

Воронята были приблизительно в том же возрасте, в котором погибли их старшие братья, и были они голодны. Вот тут и пришел сам собой ответ на вопрос, из-за чего вороны гнездятся так рано.

Так как на все про все, дабы выстроить гнездо, высидеть и выкормить птенцов, требуется времени не больше, чем стрижам для той же цели: девять-десять недель. Так стоит ли рисковать, в случае если и в марте бывают морозы за двадцать градусов? Оказывается, в марте-апреле пятерых выкормить легче, чем в июне двоих, по причине того, что для обычного развития воронятам необходимо в достатке свежее мясо.

Всякие в том месте жуки-щелкуны, хрущи, кузьки, клопы-черепашки, гусеницы и другие шестиногие — корм не для них. Главная добыча воронов весной — различная местная мышатва: полевки, хомячки, землеройки, мыши, водяные крысы, у которых нет надежной травяной защиты и которых голод толкает под открытое небо днем.

Под опорой было рассыпано большое количество комочков из хорошо свалянной мышиной шерсти и мышиных костей. В желудке ворона перевариваются лишь мягкие ткани жертв, а косточки и волосы сбиваются в продолговатый комок, что птица отрыгивает и выплевывает. По этим выплевкам нетрудно разобраться, кого и какое количество поймали вороны для себя и птенцов.

О характере пищи возможно было додуматься и по густой «побелке» на перекладинах и стойках опоры, на страницах могучей крапивы под ней. На плохой, бедной азотом почва данный жгучий злак расти не будет, а под опорой кроме того при скудных дождях он вымахал высотой под два метра, заглушив другие травы. На крепких крапивных стеблях сплела гнездо пара серых славок и под покровительством громадных соседей благополучно вырастила полный выводок.

Под тремя живыми воронятами лежал четвертый. Мертвый, с признаками истощения.

Голод мучил и живых. Они, раскрыв просящие рты, поднимали пищали и головы в ответ на постукивание прутиком по ноге опоры, принимая данный звук за символ посадки прилетевшего с кормом родителя. Весной для того чтобы не было.

Было похоже, что и всех оставшихся не удастся выкормить. Так оно и вышло: через пара дней захирел и погиб еще один вороненок. А в первых числах Июля гнездо покинули два молодых ворона. В сутки их вылета родители, как будто бы бы в отместку чеглокам, с утра улетели в лесополосу и чуть ли не от соколиного гнезда кликали собственных. Соколят они не прикоснулись, но взрослым соколам сломали полдня.

В большинстве случаев по окончании вылета молодняка вся семья еще пара дней держится около гнезда, но тут родители, доведенные чеглоками, возможно, до утраты самообладания, сходу отвели воронят подальше.

В августе на маленькой лагерной свалке в середине леса карканьем выдала себя маленькая свора молодых воронов. Десятка три их разрывали молочные пакеты, лакомясь скисшими остатками молока, разыскивали в кучах корки и другие объедки.

Вспугнутые, далеко не полетели, а расселись по высоким соснам. На ноге одного явственно блеснуло алюминиевое кольцо. Вероятнее, это был один из июльских птенцов привычной пары.

Расстояние до его «дома» было маленьким: всего километров шестьдесят по прямой. По голосам угадывалось присутствие в свора одной-двух ветхих птиц: возможно, чьи-то родители, возможно, наставники.

Напоследок возвращусь к одному малому событию весны, которое на первый взгляд как словно бы и не имело прямого отношения к судьбе воронов.

Я уже упоминал, что на снова выстроенном гнезде, которое так и осталось безлюдным, стояла, как будто бы хозяйка, пустельга. Вторая птица чуть поодаль сидела на проводе. Но жить-то в том месте мелкие соколы-мышеловы не остались. И точно не по хорошей воле отказались они от для того чтобы красивого «дома». Нет ничего надуманного в том, что вороны просто-напросто не разрешили этим птицам остаться и охотиться в собственных угодьях, признавая в них соперников на одну и ту же добычу: полевок, сусликов, мышей.

По той же причине гнали они прочь пролетных канюков в апреле. Так же поступали они с луговым лунем, застигнув его на окраине собственных охотничьих угодий. Но не ссорились ни с коршуном, ни с орлом-карликом, жившими рядом. Так что в гнездовое время ворон проявляет неприязнь не только к соплеменникам, но и к птицам вторых видов не как к неприятелям, а как к соперникам, чего помой-му не должно быть.

Но же не редкость.