Ваш сосед — воробей

Воробей — бойкая, весёлая, находчивая и общительная птица. Без него муниципальный пейзаж как бы подернут налетом унылости. В заполярном Тикси меня больше поразило не полуночное солнце, не ледяные стенки обрывов в июле, не полярные маки, а полное отсутствие на улицах воробьев. Город, а воробьев нет!

За много лет накопились наблюдения за воробьями и сформировались выводы, которыми хочется поделиться. Каков же он — отечественный сосед воробей?

Он неизменно и везде на виду, но ни многовековое соседство, ни особое изучение не дали до сих пор полного представления о его домашнем и публичном укладе.

Он совсем не переносит пристального к себе внимания. Соседствуем в далеком прошлом, а что знаем об данной птице? Как мы знаем, что за сезон самка откладывает в три раза а также в четыре раза больше яиц, чем требуется для продолжения рода при спокойной жизни. Вправду, жизнь в городе рядом с человеком полна непредсказуемых поворотов, опасностей.

Противостоять любым неожиданностям, быть может, воробью оказывает помощь строгий домашний уклад. Да-да, не радуйтесь.

Родительское поведение воробья заслуживает похвалы и признания. отца и Такого семьянина нужно еще поискать в птичьем мире. Не могу совершенно верно отыскать в памяти, кому в собственности идея, что, создавая семью в современном виде, человек много нужного из домашнего и родительского поведения позаимствовал у птиц, а также у ближайшего соседа — воробья.

Внешние проявления верности и супружеской привязанности у домового воробья еще сдержаннее и незаметнее, чем у воробья полевого. Кроме того осенняя помолвка, в то время, когда все воробьиное племя живет сворами, происходит незаметно, как говорится, без свидетелей, гостей, пения и танцев.

Но что же тогда представляет собой шумное, чуть ли не круглогодичное с маленькими перерывами уличное токование взрослых самцов? У всех местных перелетных и оседлых птиц токование ограничено в сроках и во времени, у воробья же оно начинается в первую по окончании зимнего солнцеворота оттепель, нарастая к весне; затухает, в то время, когда самки садятся на яйца; разгорается с новой силой по окончании вылета птенцов.

Но тут воробьихи опять становятся наседками, не смотря на то, что уже не так синхронно, как в первоначальный раз, и присмиревшие самцы ведут себя тише. А в то время, когда в июле начинается линька, изменяется костюм, успокаиваются все: не до этого. В новом же платье самцами опять овладевает прямо-таки весеннее возбуждение, не угасающее до глухого предзимья.

Воробьиное токование без всяких натяжек возможно назвать ухаживанием, по причине того, что оно постоянно происходит лишь около самки. В случае если дело вершится один на один, то все выглядит благопристойно.

Воробей, заметив одинокую воробьиху на земле, на дереве, на крыше, решительно подлетает к ней и, как будто бы мгновенно оробев, вскинув голову, приспустив крылья и вздернув хвост, начинает с громким чимканьем скакать около: вот, дескать, я каков! Но имеется какая-то грань, переступать которую запрещено: возможно взять трепку, причем нешуточную. в один раз я видел, как в спешке воробей опрометчиво прыгнул на ветку, на которой сидела самка, и она тут же вцепилась в него с таковой гневом, что оба упали с шестиметровой высоты. Он — на пояснице. И она трепала его, лежачего, как будто бы зарвавшегося волокиту.

Вырвавшись, но не остыв, он продолжил ухаживание, но уже на почтительном расстоянии, но вместо согласия встретил новые угрозы с ее стороны. Воробьиха почему-то ни при каких обстоятельствах не проявляет благорасположения.

Наружность ухажера не имеет никакого значения.

Он бывает чист, как солнечный зайчик, либо темён от печной сажи, в засаленном от объедков пере, может ринуться к приглянувшейся самке прямо из дорожной лужи: итог будет однообразный.

Частенько к одной воробьихе разом подскакивают, нисколько не обращая внимания друг на друга, двое, и, выпятив грудь, скачут, чуть не цепляя ее полураспущенными крыльями. Один наседает спереди, второй — с хвоста. От двух отбиться тяжелее, и самка, тихо и угрожающе покрякивая, крутится на месте. Самцы поочередно дергают ее за хвост, пока она не достаточно одного из них за чуб.

Тому, возможно, больно, и он, вывернувшись, улетает прочь. Улетает и она, но второй летит следом, держась за ее хвост. Но не оказывает помощь и таковой метод снискать хотя бы намек на благосклонность.

Ну, а в то время, когда втроем, впятером, целым десятком горластые самцы набрасываются на одну самку, от почтительной галантности и учтивости не остается и следа: разыгрывается ужасная сцена с криком, щипками, дерганьем за перья. Люди принимают данный птичий обряд за уличную драку. (Тут к месту будет заявить, что дерутся воробьи в большинстве случаев один на один либо, редко, пара на несколько и молчком, а у соседей ни при каких обстоятельствах не появляется интереса ни к самой драке, ни к ее финалу: не отечественное, дескать, дело.) При виде данной сцены непосвященному приходит в голову, что-де взбешенная каким-то поступком, несовместимым с птичьей моралью, воробьиная община устроила несчастной воробьихе показательную взбучку. Но щипки и крики вместо смирения и покорности вызывают у воробьихи такую гнев, что через пять-шесть секунд вся эта куча-мелка разлетается кто куда.

Как-то я замечал такую сцену. Двух смирных соседок окружили четверо черноклювых самцов.

Одна из самок сходу улетела, увлекая за собой кого-то из них, но тут же возвратилась обратно — одна — и поднялась плечом к плечу с соседкой. Трое оставшихся были упорными, и десятикрылый живой комок чуть ли не целую 60 секунд метался под ногами прохожих, под стоящими у обочины машинами.

Суть массового уличного «сватовства» неспешно выяснился по окончании долгих учетов домовых воробьев в сёлах и городах Русской равнины, в Болгарии и Польше.

В феврале, в то время, когда все воробьи уже взрослые, в то время, когда все они на виду, в то время, когда в жизни этих птиц наступает облегчение (разлетаются по лесам совы и перепелятники, бравшие с воробушков дань свежатинкой, отступают морозы, появляется свободное от поисков корма время), подсчитывались раздельно самки и самцы. Набралось пара тысяч. И везде самцов было намного больше. В среднем оказалось, что на сто воробьих к началу сезона размножения приходится сто пятьдесят воробьев.

Но воробей — однолюб, птицы в паре верны друг другу годами, и предположение, что самцы на протяжении насиживания ищут, подобно мухоловкам-пеструшкам, вторую подругу судьбы, отпадает само собой. И у кого с осени не сложилась семья либо за зиму погибла самка, тот обречен следующий сезон совершить холостяком, и он будет применять каждую возможность склонить к совместной судьбе одинокую самку. Не редкость, повезет — холостяку встретится овдовевшая птица. Тогда по окончании нескольких прыжков маленького танца он улетает к тому месту, которое приглядел для гнезда либо кроме того успел его выстроить, а воробьиха летит следом…

А не повезет — так ступай на токовище.

В осеннюю пору второго года, в то время, когда юные самки нового поколения станут независимыми птицами, ветхие холостяки (воробья на втором году судьбы в полной мере возможно именовать стариком) собственного уже не потеряют. Но многие ровесники этих самок, воробьи-первогодки, окажутся в положении собственных «дядек» и будут пробовать, как и те, завлечь ту воробьиху, которая покажется им свободной.

Снаружи-то холостая самка ничем не отличается от домашней, но замужняя своим поведением сходу позволяет понять, какое она занимает положение. Исходя из этого так скоротечно это «сватовство»: целый запал сгорает стремительнее спички.

Но,неудача воробья из колеи не выбивает, и времени попусту он старается не терять. Он и в одиночку может сложить гнездо по всем родовым правилам, еще не обзаведясь семьей. Еще далеко не весь снег стаял, еще с почвы подобрать нечего, а он уже теребит мочало на сухой ветке, подбирает перья на месте голубиной драки, мятый билетик на трамвайной остановке.

Сооружает основательно, не как-нибудь, и в 60 секунд маленьких перерывов звучно выкрикивает собственный приглашение — «чим-чим-чили». Это вся его весенняя песня. Домашняя пара трудится совместно, а летом, готовясь ко второму либо к третьему выводку, самка часто обходится без помощи самца. В готовом гнезде она хозяйка. В то время, когда ей на протяжении насиживания приходится отлучиться из гнезда, он как страж остается у входа.

Смел и бесстрашен воробей при защите дома. Он может дать таковой отпор сильному и убийце и чужих опасному захватчику гнёзд — стрижу, что тот трусливо удирет от разъяренного хозяина. Смело отбивается от скворца, не редкость жестоко бит, но не покоряется большому и сильному агрессору. Отчаянные драки между самими воробьями не так нередки, как у птиц, защищающих гнездовую территорию, и обстоятельства их понятны лишь самим драчунам, но, думается, ревность, в случае если и является поводом для стычки, стоит далеко не на первом месте.

Воробей как-то без интереса наблюдает на ухаживание холостяков за его самкой, веря в ее верности и неприступности. Но в то время, когда ухажеров делается не два и не три, он кидается на помощь, оттаскивая за перья самых настырных, но не превращает эту помощь в драку. Не увидено настоящих драк и из-за корма, тут дело не идет дальше пустяковых угроз. В случае если кусок воробью по силам, то он, схватив его, улетает, и за ним никто не гонится, как у ворон.

Никто не постарается отобрать добычу у соседа, если он просто держит ее в клюве: это его собственность. Но в случае если уронит, ринутся все. А вдруг корма довольно много, то воробей не поспешит наклеваться проса либо пшена в одиночку — сперва слетает за собственными.

Воробьиная судьба богата громадными и мелкими событиями, которых мы не подмечаем, о которых не догадываемся. К примеру, «дядьки», каковые весной смогут быть соперниками молодых самцов, летом опекают стайки молодняка.

Они не наказывают никого за непослушание, они учат всех и терпеливо доводят до мгновенного выполнения команды «Тревога!» и «Отбой!». Как раз в этом возрасте, пока юные еще в детском платье, воспитывается великая воробьиная осторожность. Возможно приручить того воробья, что вылупился на ладони, но слеток, прошедший маленькую воробьиную школу, так и останется до конца дней собственных диким.

Это не чижик. Воробьи не знают, что такое смерть сородича, и равнодушны к мертвому воробью. Смерть одного либо нескольких на глазах у всех также ничему не учит.

Это не вороны.

В собственном городе мне неоднократно приходилось отвечать на одинаковый вопрос: «Из-за чего воробушков стало так мало, не радиация ли подкосила их род?» Нет, не радиация. Воробьев в городе вправду поубавилось, но вследствие того что жители сами прекратили кормить их с прошлой щедростью.

Вспомните, к примеру, как около ларьков и лотков толпились всклокоченные и засаленные, но сытые воробьи, кротко ссорясь между собой и с голубями из-за объедков пирожков и чебуреков. Сейчас осталось живиться на свалках да помойках…

Воробьи с огромной для себя пользой воспользовались всеобщим покровительством беспородным голубям по окончании столичного фестиваля пятьдесят седьмого года. Десятки тысяч их нахлебничали везде, где кормили голубей.

Вечерами, никуда не улетая на ночь, они своим чириканьем заглушали грохот ветхих трамваев. Утром асфальт под местом ночевки был как будто бы пол под насестом в курятнике. Но скоро любовь к жадному и неопрятному «знаку мира» начала остывать, и вместо мешков зерна голубям стали сыпать горсточки.

В этот самый момент домоседы-воробьи появились в проигрыше. Позже стало еще хуже. Но не смотря на то, что прошлых свор мы уже не видим, не угасает шумливое племя, и летом многим из нас так же, как и прежде не позволяет досмотреть предрассветные сны бодрое чимканье под окнами.