Барсук

Засушливым выдался на всей Русской равнине год. Из-за бездождья и жары уже в июле зашелестел в лесах преждевременный листопад. Первым начал ронять жухлый лист липовый молодняк. Сперва по редколесью и буграм, позже — по низинам а также под непроглядным пологом ветхих лип и дубов.

До срока запестрели и березы, но не желтизной золотой осени, а какой-то блеклой ржавчиной. Тропки, дороги, просеки в таких урочищах были устланы пересохшими страницами. Ночами не было росы, а днем солнце опять и опять сушило то, что и без того уже пересохло до пороховой суши. За пара шагов до муравейника стоял целый шорох от беготни шестиногих тружеников. Мышь проскочит — словно бы большой зверь пробежит.

Сделаешь ход — и думается, что его слышит целый лес. Или находись, не шевелясь, на месте, или иди, распугивая всех и не слыша никого.

Но нашелся в лесу зверь, что, пренебрегая опасностью, вышел в негромкий предзакатный час из норы и пустился по тропинке, устланной толстым слоем пересохшего, гремучего страницы. Я увидел его шагов за двадцать в просветах между стволами и сошел с тропы, уступая дорогу.

Со стороны поверхностной котловины неторопливой хозяйской рысцой трусил высокий барсук. Не глядя ни перед собой, ни по сторонам, бежал он по привычной тропинке, опустив к почва короткоухую голову. Казалось, что занят он какой-то мыслью, которая отвлекала его от звуков и окружающих предметов. Безбоязненно, словно бы мимо ветхого пня, прошмыгнул он около моих ног, а я подавил мгновенное желание
ухватить его за широкий загривок.

Через пара шагов зверь сильно свернул с тропы и провалился сквозь землю — все так же совсем очень тихо — под широкими страницами папоротника-орляка, словно бы был он видением, а не живым барсуком.

Я прекрасно знал это урочище и знал, откуда бежал барсук: десятки лет собирал я около его «дома» грибы и костянику, приходил вечерами, в то время, когда зацветала редкая в отечественных местах орхидея любка. Знали тот «дом» люди, каковые охотничали в местном лесу еще в те времена, в то время, когда барсучья шкура не считалась стоящим охотничьим трофеем. И рубки были в урочище (лошади и лесорубы неоднократно оступались в скрытые под снегом ходы нор), а на данный момент берёзы и новые сосны уже в почтенном возрасте шумят в котловине. Но никто из охотников и лесников не помнил, в то время, когда показались тут первопоселенцы — прадеды нынешнего поколения барсуков.

Лишь вычисляют — на сегодня звериному дому никак не меньше ста лет.

Целый западный крутой склон котловины в ярких плешинах различной давности: одни — чистый сыпучий песок у свежей норы, другие заросли бузиной, осокой и ракитником, но еще видны заваленные и закинутые ходы, третьи угадываются по чуть заметным неровностям. какое количество же почвы перерыли-перекопали животные, поддерживая обитаемость родового жилища, не смотря на то, что далеко не всегда эта недвижимость переходила по наследству. Но, у барсуков отчуждение повзрослевших зверей от семьи и дома не такое строгое, как у бобров.

Исходя из этого кое-кто из молодых может жить собственной семьей на краю родного поселения.

По числу ветхих и свежих нор не выяснить возраст подземного города. На меловых донских буграх у норы неизменно один вход, как у сусликов, реже — два. Мел — практически камень. Но на крутобережье еще много пещер, вырубленных людьми и покинутых давным давно.

Так что тут у барсуков нет необходимости заниматься рытьем. А вот на легких и сыпучих грунтах из-за обвалов и осыпания приходится строить и ремонтировать каждый год.

В песках, не хорошо скрепленных корнями растений, высота и ширина ходов намного больше, чем требуется для свободного передвижения коротконогих зверей: не узкий лаз, а большой сводчатый туннель, человек в нем имел возможность бы находиться на коленях, не упираясь головой в потолок.

К одному из поселений, пока его не разорили браконьеры, я пара лет приводил студентов-биологов, начиная со второго года, как семья барсуков обосновалась на лысоватом склоне песчаного увала. У его подножья лежала буреломная сосновая стволина, на которой умещалась вся несколько. Оттуда замечательно была видна любая нора. Я садился чуть повыше и говорил все, что знал о жизни барсуков.

Сами хозяева при нас ни при каких обстоятельствах не выходили. Только в один раз засветло у крайнего хода шмыгнула квартирантка-лиса.

Но как-то раз по окончании нескольких слов я увидел, что многие настороженно наблюдают поверх меня, не слушая рассказ. Опоздал обернуться, как за спиной что-то мягко, но не легко и практически беззвучно ухнуло, и явственно содрогнулась почва, как вздрагивает при дальнем взрыве. В этот самый момент же раздался двадцатиголосый визг.

Я так и не имел возможности вернуть в памяти следующее мгновение, но, в то время, когда опомнился, заметил мало выше главного входа не разъяренного зверя, а девичью голову с мертвенно-закрытыми глазами и бледным лицом и мёртво вытянутые руки.

Та женщина мало отстала от нас, не слышала моих предупреждений, где нельзя ходить, подошла тихо позади и желала сесть именно над ходом норы. Узкая дерновая кровля не выдержала ее тяжести, потолок звериного дома упал, и женщина провалилась по самые плечи.

Она не ушиблась, но ни идти, ни сказать не имела возможности практически полчаса.

На каждом поселении, в случае если приглядеться, заметны по крайней мере одна-две, в противном случае и три торные тропы, по которым барсуки уходят на добычу к ночи и возвращаются под утро. На большом растоянии уходят.

Одна семья за полкилометра ходила на ветхую вырубку, где еще оставалось пара десятков трухлявых пней, начиненных жирными личинками жуков-дровосеков. Для данной поживы барсуки за пара ночей перевоплотили пни в кучки небольших гнилушек, разодрав крепкими когтями истлевшую, источенную насекомыми и грибами древесину. Лето было сырое, дожди шли каждый день, и ночами россыпи и остатки пней мягких щепок около светились голубым немерцающим светом. Барсуков это призрачное свечение не пугало, а возможно, они его и не видели, как не обращали внимания на зажженную около норы свечу.

Барсук по родственным связям и своей природе (росомаха, выдра, соболь, куница, хорек, горностай, ласка) — хищник.

Но он, как и еж, скорее не охотник, а собиратель. Самая большая его живая добыча — различная мышатва, ящерицы, тритоны, лягушки, чесночницы, птенцы. Но и за этими он не гоняется, не скрадывает их, а больше из небольших норок выкапывает, под листвой вынюхивает.

И вдобавок ест все, что съедобно. По окончании теплого весеннего дождя, в брачную ночь дождевых червей объедается ими. Летом собирает травяных улиточек, в осеннюю пору — отъевшихся сытых слизней. Жуков различных, их куколок и личинок обожает не меньше хорошего мяса. До 1969 года в воронежских лесах по весне барсуки жировали на майском хруще.

В засушливое лето, в то время, когда рано пересыхают небольшие лесные и полевые водоемчики, животные пожирают кишащих в полужидкой грязи головастиков, не успевших превратиться в четвероногое. Могут обнаружить яйца ужей, ящериц и черепах. Обожают сладкие ягоды.

Едят переспевшие яблоки и груши в лесных фруктарниках и в закинутых одичавших садах. Не отказываются от подношений с отечественного стола. К одной норе мы носили остатки обедов из столовой: к утру без остатка съедались застывшие макароны, каша, картошка. Одним словом, животные эти, думается, нигде не недоедают.

Но по окончании июньского солнцеворота чувство сытости как будто бы бы покидает барсуков, и, чем дольше становятся ночи, чем больше времени для кормежки, тем посильнее аппетит, и зверь заранее начинает подготавливаться к пятимесячному подземному сидению. И жиреет он к осени неимоверно, становясь похожим сверху на широкую меховую подушку. И без того коротконогий, он выглядит и вовсе коротышкой. К тому же волосы на ногах твёрдые, хорошо прижатые, и зверь, в случае если его ухватить за лапу, без особенных упрочнений ее выдернет.

Жир — не только запас, но и защита от холода, по причине того, что шуба у барсука (снова же не в пример всей его родне) плохая: долгая негустая щетина да маленькая, редковатая подпушь под ней. И дабы не тревожила его земляная сырость, дабы холод не пробрался в жилье, уже готовившись к зимовке сам, принимается зверь за благоустройство собственного подземелья.

Отпечаток левой его лап следы и пары барсука на простом ходу

Ожидают барсуки настоящего листопада, но не торопятся собирать непросохшие листья.

Два-три солнечных дня, да хотя бы одна ночь с легким морозцем — и скоро высыхает скинутый деревьями костюм. Тут уж никто не потеряет момент: сгребают животные шуршащий дар золотой осени и ворохами заталкивают в норы. Да так старательно все подчистят около норы, словно бы садовник в парке граблями попытался.

Весной, также в сухие дни, поменяют отсыревшую и подопревшую постель на новую, но уже не столько для собственного комфорта, сколько для детенышей.

С осени в громадный барсучий дом планируют негромкие постояльцы." Залетают в том направлении мухи шипокрылки и червоедницы, комарики и комары. В темноте на комариков и тех мух пауки охотятся. В закинутые ходы спускаются зеленые и серые жабы, жерлянки-бычки, безногие ящерицы и ужи-веретеницы. В ту ненормально жёсткую зиму лишь тех не выморозило, кто зимовал в непромерзающих норах барсуков.

В феврале, еще до выхода хозяев, в крайнем отнорке может и лиса присоседиться. И без ссор квартирантка и хозяева вырастят собственные выводки.

неутомимость и Сноровка у барсука, как у землероя, отменные. Копает лишь когтями.

Трудится легко и скоро. Думается иногда, что он чуть ли не рад трудностям судьбы, каковые выпадают на его долю.

В одном из негрибных и неягодных кварталов, сыроватом и комарином, нормально жила семья барсуков, о которой знали немногие. Но как-то в июле, в то время, когда подрос звериный молодняк, в то время, когда покинули гнезда последние птичьи дети, тут показалась бригада лесорубов, дабы убрать сухостойные дубы, лишние клены, больные осины.

На дрова. Рабочие — люди, возможно, в лесу новые — не только не обошли стороной барсучий город, но озорства для забили тяжелыми дубовыми поленьями двадцать шесть нор. В самые широкие входы было втиснуто по два-три кругляша. Кубометра два ушло на эту дурную забаву.

Первым жаждой было, само собой разумеется, вытащить бревна хотя бы из главного хода, где был центр города и чернела среди зелени практически до блеска утоптанная и отглаженная земляная площадка. Позже, в то время, когда мало улеглось возмущение, появилось любопытство: как сами хозяева выйдут из этого положения? Сомнения, чья заберёт, не было, но уж весьма старательно были забиты норы.

Попасть опять в то место удалось в дни листопада. Барсуки никуда не ушли.

Только кое-где, как косые пеньки, торчали из почвы потемневшие финиши тех бревен. Лишь чуть сместились выходы всех двадцати шести нор, а центральная была еще шире, чем летом. Хозяева прокопали новые ходы рядом со ветхими, расчистили лазы, которыми не пользовались пара лет, как будто бы хотя запрятать все следы зла.

И вдобавок через несколько лет не осталось на поверхности и тех пеньков. Все было засыпано свежей почвой, на которой разрослись сныть и крапива, закрыв подходы к звериному жилью.